У Фереидуна были особые отношения с далёкой страной, начавшиеся в 1960-е годы — сначала как академический интерес студента-политолога, затем через Аню, которая была полькой, и позже — через заочную влюблённость в Марека, двоюродного брата Ани. Фереидун и Марек переписывались в 1965–1967 годах. Встречались ли они когда-нибудь — неизвестно, но в 1972 году Фереидун выступил на польском фестивале песни в Сопоте.

В мюнхенские годы он встретил Аню в Лондоне — и именно эта встреча впервые пробудила в нём поэзию. Она стала его женой, и вместе у них родился сын Ростам. Их отношения были искрой, которая превратила студента в поэта. Без Лондона, без Ани голос, который в итоге сделал его достаточно опасным, чтобы его убили, возможно, так никогда и не нашёл бы себя.

Трижды во время ирано-иракской войны Фереидун летел в зону активных боевых действий, чтобы добраться до лагерей военнопленных, где содержались иранские дети-солдаты. В составе дипломатической миссии он добился их освобождения и вернул около 100 детей к их семьям в Европе. Это одна из наименее известных и наиболее замечательных вещей, которые он сделал.

Родившийся здесь в 1938 году, Фереидун провёл своё детство и юность в Тегеране, прежде чем уехать в Германию. После почти десяти лет в Мюнхене он вернулся — и стал одним из самых любимых артистов Ирана: знаменитым певцом и телеведущим, чья харизма и остроумие сделали его именем нарицательным. Он также был открыто и бесстрашно геем в стране, где это грозило смертью. Революция 1979 года сделала его дальнейшее пребывание на родине невозможным, и в 1982 году он уехал — на этот раз не по своей воле.

Он приехал студентом, а уехал поэтом. В Мюнхене он защитил диссертацию по политологии, стал отцом и в 1964 году получил Берлинскую премию поэзии. Он вступил в Мюнхенскую академию поэзии и вёл программы на местном телевидении — опыт, который дал толчок всей его дальнейшей карьере на родине. Германия не просто приютила его — она сформировала его как поэта и мыслителя. Вернувшись в Иран в 1967 году, он нёс в себе это литературное становление, скрытое за обликом артиста, которого публика вскоре полюбит всем сердцем.

Он прибыл ни с чем, не зная, что будет дальше. Некоторое время он был бездомным. Затем добрый турецкий незнакомец помог ему найти опору — один из тех поступков тихого человеческого участия, которые не записываются в историю, но без которых никакой истории не было бы. Стамбул не был пунктом назначения; это был порог. Он переступил его, неся с собой всё, что потерял.

Пауза между нигде и где-то. Париж был городом иранского изгнания для многих художников и интеллектуалов, бежавших от революции, но для Фереидуна он не стал пристанищем. Он был между странами во всех смыслах — в глазах режима уже не иранец, но ещё и не кто-то другой. Депрессия тех месяцев была настоящей и тяжёлой.

В Лос-Анджелесе жила большая иранская диаспора, и он работал там телеведущим — продолжая в том же жанре, что принёс ему славу, но в эмиграции, для аудитории перемещённых людей. Он остался ненадолго. Он ненавидел этот город. Город, поглотивший стольких изгнанников, не смог удержать его. Он уехал в Германию — страну, которая тридцать лет назад назвала его поэтом.

Он обосновался, выступал, записывался и продолжал — неумолкающий голос против Исламской Республики, вещавший для иранцев везде, где они были. 8 августа 1992 года он был убит в своей квартире в Бонне, по всей видимости, агентами иранского государства. Ему было 54 года. Убийство должно было заставить его замолчать. Не получилось.